– Ребячество. Шалит барин.
– Мыслитель, – тоже неодобрительно мычал доктор, прихлебывая пиво.
Доктор неприятен, он как будто долго лежал в погребе, отсырел там, оброс черной плесенью и разозлился на всех людей. Он, должно быть, неумный, даже хорошую жену не мог выбрать, жена у него маленькая, некрасивая и злая. Говорила она редко, скупо; скажет два-три слова и надолго замолчит, глядя в угол. С нею не спорили и вообще о ней забывали, как будто ее и не было; иногда Климу казалось: забывают о ней нарочно, потому что боятся ее. Но ее надорванный голос всегда тревожил Клима, заставляя ждать, что эта остроносая женщина скажет какие-то необыкновенные слова, как она это уже делала.
Однажды Варавка вдруг рассердился, хлопнул тяжелой ладонью по крышке рояля и проговорил, точно дьякон:
– Чепуха! Всякое разумное действие человека неизбежно будет насилием над ближними или над самим собой.
Клим ожидал, что Варавка скажет еще: «Аминь!» – но он ничего не успел сказать, потому что заворчал доктор:
– Наивничает граф, Дарвина не читал.
– Дарвин – дьявол, – громко сказала его жена; доктор кивнул головой так, как будто его ударили по затылку, и тихонько буркнул:
– Валаамова ослица...
На Варавку кричала Мария Романовна, но сквозь ее сердитый крик Клим слышал упрямый голос докторши: