Клим посмотрел в окно. С неба отклеивались серенькие клочья облаков и падали за крыши, за деревья.

«Невежливо, что я встал спиною к нему», – вяло подумал Клим, но не обернулся, спрашивая:

– Они поссорились?

Вместо ответа Макарова раздался строгий вопрос матери:

– Разве вы не думаете, что упрощение – верный признак ума нормального?

Лютов, закуривая папиросу, криво торчавшую в янтарном мундштуке, чмокал губами, мигал и бормотал:

– Наивного-с... наивного!

Он, мать и Варавка сгрудились в дверях, как бы не решаясь войти в комнату; Макаров подошел, выдернул папиросу из мундштука Лютова, сунул ее в угол своего рта и весело заговорил:

– Если он вам что-нибудь страшное изрек – вы ему не верьте! Это – для эпатажа.

А Лютов, вынув часы, постукивая мундштуком по стеклу, спросил: