Парень не торопясь поймал багор, положил его вдоль борта, молча помог хромому влезть в лодку и сильными ударами весел быстро пригнал ее к берегу. Вывалившись на песок, мужик, мокрый и скользкий, разводя руки, отчаянно каялся:
– Не попал, господа! Острамился, простите Христа ради! Ошибся маленько, в головину метил ему, а – мимо! Понимаете вещь? Ах, отцы святые, а?
У него даже голос от огорчения стал другой, высокий, жалобно звенящий, а оплывшее лицо сузилось и выражало искреннейшее горе. По вискам, по лбу, из-под глаз струились капли воды, как будто все его лицо вспотело слезами, светлые глаза его блестели сконфуженно и виновато. Он выжимал воду с волос головы и бороды горстью, брызгал на песок, на подолы девиц и тоскливо выкрикивал:
– Громадный, пуда на четыре с лишком! Бык, а не сом, ей-богу! Усы – вот!
И хромой отмерил руками в воздухе вершков двенадцать.
«Я ошибся, – подумал Клим. – Он видел сома».
– Стоит на дне на самом; вижу – задумался, усищи шевелятся, – огорченно и восторженно рассказывал хромой.
– Каков, а? – тоже с восторгом крикнул Лютов.
– Отлично играет, – подтвердил Туробоев, улыбаясь, и вынул маленький бумажник желтой кожи. Лютов удержал его руку:
– Извините, эта затея моя!