Отец беспокойно подбегал к ней и кричал:
– Разве Англия не доказывает, что компромисс необходимое условие цивилизации... Акушерка сурово говорила:
– Перестаньте, Иван!
Тогда отец подкатывался к Варавке:
– Согласись, Тимофей, что в известный момент эволюция требует решительного удара...
Варавка отстранял его короткой, сильной рукой и кричал, усмехаясь:
– Нет, Марья Романовна, нет! Отец шел к столу пить пиво с доктором Сомовым, а полупьяный доктор ворчал:
– Надсон прав: догорели огни и у... как там?
– Облетели цветы, – добавил отец, сочувственно кивнув лысоватым черепом, задумчиво пил пиво, молчал и становился незаметен.
Мария Романовна тоже как-то вдруг поседела, отощала и согнулась; голос у нее осел, звучал глухо, разбито и уже не так властно, как раньше. Всегда одетая в черное, ее фигура вызывала уныние; в солнечные дни, когда она шла по двору или гуляла в саду с книгой в руках, тень ее казалась тяжелей и гуще, чем тени всех других людей, тень влеклась за нею, как продолжение ее юбки, и обесцвечивала цветы, травы.