– Ему – стыдно? – спросил наконец Клим, – тряхнув головою, Лидия сказала вполголоса:
– Ну, да! Ты подумай: вот он влюбится в какую-нибудь девочку, и ему нужно будет рассказать все о себе, а – как же расскажешь, что высекли?
Клим тихо согласился:
– Да, об этом нельзя...
– Он даже перестал дружиться с Любой, и теперь все с Варей, потому что Варя молчит, как дыня, – задумчиво говорила Лидия. – А мы с папой так боимся за Бориса. Папа даже ночью встает и смотрит – спит ли он? А вчера твоя мама приходила, когда уже было поздно, все спали.
Задумчиво склонив голову, она пошла прочь, втискивая каблуками в землю желтые листья. И, как только она скрылась, Клим почувствовал себя хорошо вооруженным против Бориса, способным щедро заплатить ему за все его насмешки; чувствовать это было радостно. Уже на следующий день он не мог удержаться, чтоб не показать Варавке эту радость. Он поздоровался с ним небрежно, сунув ему руку и тотчас же спрятав ее в карман; он снисходительно улыбнулся в лицо врага и, не сказав ему ни слова, пошел прочь. Но в дверях столовой, оглянувшись, увидал, что Борис, опираясь руками о край стола, вздернув голову и прикусив губу, смотрит на него испуганно. Тогда Клим улыбнулся еще раз, а Варавка в два прыжка подскочил к нему, схватил за плечи и, встряхнув, спросил негромко, сипло:
– Почему смеешься?
Его изрытое оспой лицо стало пестрым, он обнажил зубы, а руки его дрожали на плечах Клима-
– Пусти, – сказал Клим, уже боясь, что Борис ударит его, но тот, тихонько и как бы упрашивая, повторил:
– Над чем смеешься? Говори!