Клим не понимал дружбы этих слишком различных людей. Дронов рядом с Макаровым казался еще более уродливым и, видимо, чувствовал это. Он говорил с Макаровым задорно взвизгивая и тоном человека, который, чего-то опасаясь, готов к защите, надменно выпячивая грудь, откидывал голову, бегающие глазки его останавливались настороженно, недоверчиво и как бы ожидая необыкновенного. А в отношении Макарова к Дронову Клим наблюдал острое любопытство, соединенное с обидной небрежностью более опытного и зрячего к полуслепому; такого отношения к себе Клим не допустил бы.
Подсовывая Макарову книжку Дрэпера «Католицизм и наука», Дронов требовательно взвизгивал:
– Тут доказывается, что монахи были врагами науки, а между тем Джордано Бруно, Кампанелла, Морус...
– Пошли-ка ты все это к чёрту, – советовал Макаров, раскуривая папиросу.
– Я хочу знать правду, – заявлял Дронов, глядя на Макарова подозрительно и недружелюбно.
– О ней справься у Томилина или у Катина, они тебе скажут, – равнодушно, с дымом, сказал Макаров. Однажды Клим спросил:
– Тебе нравится Дронов?
– Нравится? Нет, – решительно ответил Макаров. – Но в нем есть нечто раздражающе непонятное мне. и я хочу понять.
Затем, подумав, он сказал небрежно:
– С такой рожей, как его, трудно жить.