– Дронов где-то вычитал, что тут действует «дух породы», что «так хочет Венера». Черт их возьми, породу и Венеру, какое мне дело до них? Я не желаю чувствовать себя кобелем, у меня от этого тоска и мысли о самоубийстве, вот в чем дело!
Клим слушал с напряженным интересом, ему было приятно видеть, что Макаров рисует себя бессильным и бесстыдным. Тревога Макарова была еще не знакома Климу, хотя он, изредка, ночами, чувствуя смущающие запросы тела, задумывался о том, как разыграется его первый роман, и уже знал, что героиня романа – Лидия.
Макаров посвистел, сунул руки в карманы пальто, зябко поежился.
– Люба Сомова, курносая дурочка, я ее не люблю, то есть она мне не нравится, а все-таки я себя чувствую зависимым от нее. Ты знаешь, девицы весьма благосклонны ко мне, но...
«Не все», – мысленно закончил Клим, вспомнив, как неприязненно относилась к Макарову Лидия Варавка.
– Идем, холодно, – сказал Макаров и угрюмо спросил: – Ты что молчишь?
– Что я могу сказать? – Клим пожал плечами. – Банальность: неизбежное – неизбежно.
Несколько минут шли молча, поскрипывая снегом.
– Зачем так рано это начинается? Тут, брат, есть какое-то издевательство... – тихо и раздумчиво сказал Макаров. Клим откликнулся не сразу:
– Шопенгауэр, вероятно, прав.