– Ну, – в привычках мысли, в направлении ее, – сказала Марина, и брови ее вздрогнули, по глазам скользнула тень. – Успенский-то, как ты знаешь, страстотерпец был и чувствовал себя жертвой миру, а супруг мой – гедонист, однако не в смысле только плотского наслаждения жизнью, а – духовных наслаждений.
Глядя в ее потемневшие глаза, Клим требовательно произнес:
– Этого я не понимаю...
– Да, тебе трудно понять, – согласилась Марина. – Недаром ты и лицом на Успенского несколько похож.
– Я? – удивленно спросил Самгин. – И лицом? Почему – и? Разве ты думаешь, что я тоже – миру жертва?
– Ну, а кто – не жертва ему? – спросила Марина и вдруг сочно рассмеялась, встряхнув головою так, что пышные каштановые волосы пошевелились, кад дым. Сквозь смех она говорила:
– Да ты чего испугался? Ты меня дурочкой, какой в Петербурге знал, – не вспоминай, я теперь по-другому дурочка.
– Я – не испугался, – пробормотал он, отодвигаясь, – но согласись, что™
Марина встала, протягивая руку:
– Значит – до завтра? К двум. Ну, – будь здоров! Провожая его, она, в магазине, сказала: