– Верно, останков! Угрожающую речь сказал в сторону вашу прокурор. Ты – что, сочувствуешь, втайне, террору-то?
– Ни красному, ни белому.
– Вчера гимназист застрелился, единственный сын богатого купца. Родитель – простачок, русак, мать – немка, а сын, говорят, бомбист. Вот как, – рассказывала она, не глядя на Клима, усердно ковыряя распятие. Он спросил:
– Что это ты делаешь?
– Поп крест продал, вещь – хорошая, старинное немецкое литье. Говорит: в земле нашел. Врет, я думаю. Мужики, наверное, в какой-нибудь усадьбе со стены сняли.
– Был я у Лидии, – сказал Самгин, и, помимо его воли, слова прозвучали вызывающе.
– Знаю. Обо мне расспрашивал. Самгин заметил, что уши ее покраснели, и сказал мягче:
– Поверь, что это не простое любопытство.
– Верю. Весьма лестно, если не простое. Она замолчала. Самгин, подождав, сказал уже совсем примирительно:
– Ты не сердись, – сама виновата! Прячешься в какую-то таинственность.