– Говорить о себе – трудно, – .предупредил Самгин.
– А – о чем говорим? – спросила она. – Ведь и о погоде говоря – о себе говорим.
– Ты слишком упрощенно смотришь...
– Разве?
Самгин искоса взглянул в лицо ее и осторожно начал:
– Говорить можно только о фактах, эпизодах, но они – еще не я, – начал он тихо и осторожно. – Жизнь – бесконечный ряд глупых, пошлых, а в общем все-таки драматических эпизодов, – они вторгаются насильственно, волнуют, отягощают память ненужным грузом, и человек, загроможденный, подавленный ими, перестает чувствовать себя, свое сущее, воспринимает жизнь как боль...
Марина молча погладила его плечо, но он уже не смотрел на нее, говоря:
– Я думаю, что так чувствует себя большинство интеллигентов, я, разумеется, сознаю себя типичным интеллигентом, но – не способным к насилию над собой. Я не могу заставить себя верить в спасительность социализма и... прочее. Человек без честолюбия, я уважаю свою внутреннюю свободу...
Он помолчал несколько секунд, взвешивая слова «внутренняя свобода», встал и, шагая по комнате из угла в угол, продолжал более торопливо:
– Поэтому я – чужой среди людей, которые включают себя в партии, группы, – вообще – включают, заключают...