Высокий, усатый мужик с бритым лицом протянул руку, говоря:
– Давайте мне, я – курю! Самгин спросил:
– Вы – в Болгарии были?
– Зачем? Нам по чужим землям ходить не к чему, по своей еле ползаем...
– К японцам сунулись, так они нам морду набили, – угрюмо вставил усатый.
– Нет, языку этому меня цыган научил, коновал. Подсели на лестницу и остальные двое, один – седобородый, толстый, одетый солидно, с широким, желтым и незначительным лицом, с длинным, белым носом; другой – маленький, костлявый, в полушубке, с босыми чугунными ногами, в картузе, надвинутом на глаза так низко, что виден был только красный, тупой нос, редкие усы, толстая дряблая губа и ржавая бороденка. Все четверо они осматривали Самгина так пристально, что ему стало неловко, захотелось уйти. Но усатый, сдув пепел с папиросы, строго спросил:
– Скажите, господин, правда, что налоги с нас решено не брать и на войну нашего брата не гонять, а чтоб воевали только одни казаки, нам же обязанность одна – хлеб сеять?
Мужик с чугунными ногами проворчал, ковыряя пальцем гнилую ступень:
– Так тебе и скажут!
Самгин кратко рассказал о воззвании кадетской партии; мужики выслушали его молча, а лысый удовлетворенно вскричал: