– Мы все – охотники, – понял солдат и, снова вздохнув, прибавил: – По вызову – кто желает.

Трое одновременно придвинулись ближе к солдату.

«Убьют», – решил Самгин и, в два приема перешагнув через пять ступенек крыльца, вошел в кухню.

Там у стола сидел парень в клетчатом пиджаке и полосатых брюках; тугие щеки его обросли густой желтой шерстью, из больших светлосерых глаз текли слезы, смачивая шерсть, одной рукой он держался за стол, другой – за сиденье стула; левая нога его, голая и забинтованная полотенцем выше колена, лежала на деревянном стуле.

– Вот, барин, ногу испортили мне, – плачевно сказал он Самгину.

– Плачет и плачет! – удивленно, весело воскликнул Николай, строгая ножом длинную палку. – Баба даже не способна столько плакать!

– Я вас прошу, барин, заступитесь! – рыдающим голосом взывал парень. – Вы, адвокат...

– Он копчену рыбу носил нам, – вмешался Николай и торопливо начал говорить еще что-то, но Самгин не слушал его.

«Знает меня! Когда все кончится, а он уцелеет...»

Не требуя больше слов, догадка вызвала очень тягостное чувство.