– Бесполезно патроны тратят, сукины сыны... И хвастливо говорил:
– В старое бы время: ребята – в штыки! И успокоились бы душеньки наши в пяток минут... Лаврушка нашел, что:
– Пули щелкают, как ложкой по лбу.
Как-то днем, в стороне бульвара началась очень злая и частая пальба. Лаврушку с его чумазым товарищем послали посмотреть: что там? Минут через двадцать чумазый привел его в кухню облитого кровью, – ему прострелили левую руку выше локтя. Голый до пояса, он сидел на табурете, весь бок был в крови, – казалось, что с бока его содрана кожа. По бледному лицу Лаврушки текли слезы, подбородок дрожал, стучали зубы. Студент Панфилов, перевязывая рану, уговаривал его:
– Не дергайся. Стыдно.
Но Лаврушка, вздрагивая, изумленно выкатив глаза, всхлипывал и бормотал:
– Ой, больно! Ну, и больно же, ой, господи! Да – не троньте же... Как я буду жить без руки-то? – с ужасом спрашивал он, хватая здоровой рукой плечо студента; гладя, пощупывая плечо и косясь мокрыми глазами на свою руку, он бормотал:
– Какой же революционер с одной-то рукой? Товарищ Панфилов – отрежут руку?
Но вечером он с подвязанной рукой сидел за столом, пил чай и жаловался Якову:
– Больно долго не побеждаем, товарищ! Нам бы не ждать, а броситься бы на них всем сразу, сколько тысяч есть, и забрать в плен.