Однако чувства его были противоречивы, он не мог подавить сознания, что жестоко и, конечно, незаслуженно оскорблен, а в то же время думал:
«Если б я был более откровенен с нею...»
Все, что касалось Лидии, приятное и неприятное, теперь как-то отяжелело, стало ощутимее, всего этого было удивительно много, и вспоминалось оно помимо воли. Вспомнилось, что пьяный Лютов сказал об Алине:
«Она – как тридцать третий зуб. У меня, знаешь, зуб мудрости растет, очень мешает языку».
Вечером на другой день его вызвала к телефону Сомова, спросила: здоров ли, почему не пришел на вокзал проводить Лидию?
– Простудился, не выхожу, – ответил он и зачем-то прибавил: – Я к пасхе тоже поеду домой.
– Вместе едем, ладно?
Но ехать домой он не думал и не поехал, а всю весну, до экзаменов, прожил, аккуратно посещая университет, усердно занимаясь дома. Изредка, по субботам, заходил к Прейсу, но там было скучно, хотя явились новые люди: какой-то студент института гражданских инженеров, длинный, с деревянным лицом, драгун, офицер Сумского полка, очень франтоватый, но все-таки похожий на молодого купчика, который оделся военным скуки ради. Там всё считали; Тагильский лениво подавал цифры:
– Шестьсот сорок три тысячи тонн... Позвольте: это неверно, обороты Крестьянского банка выразились...
Воинственно шагал Стратонов, поругивая немцев, англичан, японцев.