От восторга она потела все обильнее. Сорвав галстук, расстегнула ворот кофточки:
– Задыхаюсь!
И, сопровождая слова жестами марионетки, она стала цитировать «Манифест», а Самгин вдруг вспомнил, что, когда в селе поднимали колокол, он, удрученно идя на дачу, заметил молодую растрепанную бабу или девицу с лицом полуумной, стоя на коленях и крестясь на церковь, она кричала фабриканту бутылок:
«Господи! Дай тебе господи! Пошли тебе господи!» Найдя в Любаше сходство с этой бабой, Самгин невольно рассмеялся и этим усилил ее радость, похлопывая его по колену пухлой лапкой, она вскрикивала:
– Не правда ли? Главное: хорошие люди перестанут злиться друг на друга, и – все за. живое дело!
Самгин тихонько ударил ее по руке, хотя желал бы ударить сильнее.
– О «Манифесте» ты мне расскажешь после, а теперь...
– Варвара? – спросила она. – Представь, поехала играть; «Хочу, говорит, проверить себя...»
– Я – не о ней. Актриса она – не более, чем ты и всякая другая женщина...
Любаша показала ему язык.