Сбросив со скамьи на землю какие-то планки, проволоку, клещи, Дунаев усадил Клима, заглянул в очки его и быстро, с неизменной своей улыбочкой, начал выспрашивать.
– Дошел до нас слушок – посидели несколько? Под надзор сюда? Меня – под надзор...
Самгин взглянул направо, налево, людей нигде не было, ходили три курицы, сидела на траве шершавая собака, внимательно разглядывая что-то под носом у себя.
– Верно, что «Манифест» марксисты выпустили? У вас – нет? А достать не можете? Эх, жаль...
– Что вы делаете? – спросил Самгин, торопясь окончить свидание.
– Мышеловки; пустяковое дело, но гривен семь, даже целковый можно заработать. Надолго сюда?
– Завтра уезжаю.
– Ну?
Дунаев был босой, в старенькой рубахе, подпоясанной ремнем, в заношенных брюках, к правому колену привязан бечевкой кусок кожи. Был Дунаев растрепан, и волосы на голове и курчавая борода – взлохмачены. Но, несмотря на это, он вызвал у Самгина впечатление зажиточного человека, из таких, – с хитрецой, которым все удается, они всегда настроены самоуверенно, как Варавка, к людям относятся недоверчиво, и, может быть, именно в этом недоверии – тайна их успехов и удач. Людей такого типа Дунаев напоминал Климу и улыбочкой в зрачках Глаз, которая как бы говорила:
«Я тебя знаю!»