Варвара не улыбнулась; опустив голову, комкая пальцами платок, она сказала:
– Знаешь, тогда, у акушерки, была минута, когда мне показалось – от меня оторвали кусок жизни. Самгин взял ее руку, поцеловал и спросил:
– Мать не понравилась тебе?
– Не знаю, – ответила Варвара, глядя в лицо его, – Она, почти с первого слова, начала об этом...
Варвара указала глазами на крышу флигеля; там, над покрасневшей в лучах заката трубою, едва заметно курчавились какие-то серебряные струйки. Самгин сердился на себя за то, что не умеет отвлечь внимание в сторону от этой дурацкой трубы. И – не следовало спрашивать о матери. Он вообще был недоволен собою, не узнавал себя и даже как бы не верил себе. Мог ли он несколько месяцев тому назад представить, что для него окажется возможным и приятным такое чувство к Варваре, которое он испытывает сейчас?
– Какой... бесподобный этот Тимофей Степанович, – сказала Варвара и, отмахнув рукою от лица что-то невидимое, предложила пройтись по городу. На улице она оживилась; Самгин находил оживление это искусственным, но ему нравилось, что она пытается шутить. Она говорила, что город очень удобен для стариков, старых дев, инвалидов.
– Право, было бы не плохо, если б существовали города для отживших людей.
– Жестоко, – сказал Самгин, улыбаясь. Оглянувшись назад, она помолчала минуту, потом задумчиво проговорила:
– Нехорошо делать из... умирания что-то обязывающее меня думать о том, чего я не хочу.
Раздосадованный тем, что она снова вернулась к этой теме, Самгин сухо сказал: