Иноков вздохнул, оглянулся и пальцами обеих рук вытер глаза; лицо его, потеряв обычное выражение хмурости, странно обмякло.
– Туда им и дорога. Ух, как душно в городе! Снова рассеянным взглядом обвел комнату и предложил упрашивающим тоном:
– Слушайте, Самгин, пойдемте в поле, а?
– С удовольствием, – сказал Клим. Он чувствовал себя виноватым пред Иноковым, догадывался, что зачем-то нужен ему, в нем вспыхнуло любопытство и надежда узнать: какие отношения спутали Инокова, Корвина и Спивак?
На улице, шагая торопливо, ожесточенно дымя папиросой, Иноков говорил:
– Я часто гуляю в поле, смотрю, как там казармы для артиллеристов строят. Сам – лентяй, а люблю смотреть на работу. Смотрю и думаю: наверное, люди когда-нибудь устанут от мелких, подленьких делишек, возьмутся всею силою за настоящее, крупное дело и – сотворят чудеса.
– Вавилонскую башню? – спросил Клим.
– Неплохо было затеяно, – сказал Иноков и толкнул его локтем. – Нет, серьезно; я верю, что люди будут творить чудеса, иначе – жизнь ни гроша не стоит и все надобно послать к чорту! Все эти домики, фонарики, тумбочки...
Щелчком пальца он швырнул окурок далеко вперед, сдвинул шляпу на затылок и угрюмо спросил:
– Это вы рассказывали Елизавете Львовне об этом... о сцене с регентом?