Иногда он заглядывал в столовую, и Самгин чувствовал на себе его острый взгляд. Когда он, подойдя к столу, пил остывший чай, Самгин разглядел в кармане его пиджака ручку револьвера, и это ему показалось смешным. Закусив, он вышел в большую комнату, ожидая видеть там новых людей, но люди были всё те же, прибавился только один, с забинтованной рукой на перевязи из мохнатого полотенца.
– – Вот как, – сумрачно глядя в окно, в синюю муть зимнего вечера, тихонько говорил он. – Я хотел поднять его, а тут – бац! бац! Ему – в подбородок, а мне – вот... Не могу я этого понять... За что?
Человек в золотых очках уговаривал его поесть, выпить -вина и лечь отдохнуть.
– От этого всю жизнь не отдохнешь, – сказал раненый, но встал и покорно ушел в столовую.
«От Ходынки – отдохнули», – подумал Самгин, все определенней чувствуя себя не столько свидетелем, как судьей.
Снова задребезжал звонок, и в прихожей глуховатый, сильно окающий голос угрюмо спросил:
– Ну, что это ты с револьвером?
– Тут какая-то дрянь, должно быть – сыщики, всё Гапона спрашивают...
– Брось, не смеши, Савва!
«Морозов», – удивленно и не веря себе вспомнил Самгин.