Говоря, она играла браслетом, сняв его с руки, и в красных пальцах ее золото казалось мягким.
– Странно вы написали, – повторила Спивак, беспощадно действуя карандашом. – Точно эсер... сентиментально.
Самгин молчал, наблюдая за нею, за Сашей, бесшумно вытиравшей лужи окровавленной воды на полу, у дивана, где Иноков хрипел и булькал, захлебываясь бредовыми словами. Самгин думал о Трусовой, о Спивак, Варваре, о Никоновой, вообще – о женщинах.
«Странные существа. Макаров, вероятно, прав. Темные души...»
Спивак поразила его тотчас же, как только вошла. Избитый Иноков нисколько не взволновал ее, она отнеслась к нему, точно к незнакомому. А кончив помогать доктору, селя к столу править листок и сказала спокойно, хотя – со вздохом:
– Вам, пожалуй, придется, писать еще «Чего хотел убитый большевик?» Корнев-то не выживет.
– Едва ли выживет, – проворчал доктор. «Да, темная душа», – повторил Самгин, глядя на голую почти до плеча руку женщины. Неутомимая в работе, она очень завидовала успехам эсеров среди ремесленников, приказчиков, мелких служащих, и в этой ее зависти Самгин видел что-то детское. Вот она говорит доктору, который, следя за карандашом ее, окружил себя густейшим облаком дыма:
– На угрозы губернатора разгонять «всяческие сборища применением оружия» – стиль у них! – кое-где уже расклеены литографированные стишки:
Если будет хуже – я
Подтяну вас туже,