– И, если сказать тебе, что я застрелил, ведь – не поверишь?
– Не поверю, – повторил Самгин, искоса заглядывая в его лицо.
Дронов, трясясь в припадке смеха, выпустив его руку и отсмеявшись, сказал:
– У моих знакомых сын, благонравный мальчишка, полгода деньги мелкие воровал, а они прислугу подозревали...
«Похоже на косвенное признание», – сообразил Самгин и спросил: – При каких обстоятельствах его убили?
Дронов круто повернул назад, к городу, и не сразу, трезво, даже нехотя рассказал:
– Говорят: вышел он от одной дамы, – у него тут роман был, – а откуда-то выскочил скромный герой – бац его в упор, а затем – бац в ногу или в морду лошади, которая ожидала его, вот и все! Говорят, – он был бабник, в Москве у него будто бы партийная любовница была.
– Кто может знать это? – пробормотал Самгин, убедясь, что действительно бывает ощущение укола в сердце...
– Полиция. Полицейские не любят жандармов, – говорил Дронов все так же неохотно и поплевывая в сторону. – А я с полицейскими в дружбе. Особенно с одним, такая протобестия!
Он снова начал о том, как тяжело ему в городе. Над полем, сжимая его, уже густел синий сумрак, город покрывали огненные облака, звучал благовест ко всенощной. Самгин, сняв очки, протирал их, хотя они в этом не нуждались, и видел пред собою простую, покорную, нежную женщину. «Какой ты не русский, – печально говорит она, прижимаясь к нему. – Мечты нет у тебя, лирики нет, все рассуждаешь».