Когда ротмистр, отпуская Клима, пожал его руку, ладонь ротмистра, на взгляд пухлая, оказалась жесткой и в каких-то шишках, точно в мозолях.

Самгин вышел на улицу подавленный, все вышло не так, как он представлял, и смутно чувствовалось, что он вел себя неумно, неловко.

«Конечно, я не сказал ничего лишнего. Да и что мог я сказать. Характеристика Инокова? Но они сами видели, как он груб и заносчив».

Туман стоял над городом, улицы наполненные сырою, пронизывающей мутью, заставили вспомнить Петербург, Кутузова. О Кутузове думалось вяло, и, прислушиваясь к думам о нем, Клим не находил в них ни озлобления, ни даже недружелюбия, как будто этот человек навсегда исчез.

На другой день Самгин узнал, что Спивак допрашивал не ротмистр, а сам генерал.

– Очень глупенький, – сказала она, быстрыми стежками зашивая в коленкор какой-то пакет, видимо – бумаги или книги, и сообщила, незнакомо усмехаясь: – Этот скромнейший статистик Смолин выгнал товарища прокурора Виссарионова из своей камеры пинком ноги.

– Как вы это узнали? – недоверчиво спросил Клим.

– Не все ли равно? – отозвалась она, не поднимая головы, и тоже спросила: – Ваш ротмистр очень интересовался Кутузовым?

– Нет, – сказал Клим.

Она медленно выпрямилась, взглянула исподлобья: