Сейчас, выпив стакан молока, положив за щеку кусок сахара, разглаживая пальцем негустые, желтенькие усики так, как будто хотел сковырнуть их, Диомидов послушал беседу Дьякона с Маракуевым и с упреком сказал:
– Вы – все про это, эх вы! Как же вы не понимаете, что от этого и горе – оттого, что заманиваем друг друга в семью, в родню, в толпу? Ни церкви, ни партии – не помогут вам...
– А ты, Семен, все-таки в сектанты лезешь, – насмешливо оборвал Дьякон его речь и посоветовал: – Ты бы молока пил побольше, оно тебе полезнее.
Диомидов рассердился, побледнел и, мигая, встряхнул волосами, – таким Самгин еще не видел его.
– Единство – в одном! – сиповато крикнул он, показывая Дьякону палец. – Дьякон угрюмо ответил:
– Растопырив пальцы – за горло не схватишь.
– Во множестве единства не бывает, не будет! Никогда. Напрасно загоняете в грех.
Маракуев смеялся, Варвара тоже усмехалась небрежненькой и скучной усмешкой, а Самгин вдруг почувствовал, что ему жалко Диомидова, который, вскочив со стула, толкая его ногою прочь от себя, прижав руки ко груди, захлебывался словами:
– Арестантов гнали на вокзал... кандалы звенели, да! Вот и вы – тоже... кандалы куете! Душу заковать хотите.
– Какая ерунда, – сердито крикнул Маракуев, а Диомидов, отскочив от стола, быстро нашел к двери -и на пороге повторил, оглянувшись через плечо: