Квартирной повинностью эстонцы вовсе не злоупотребляли, размѣстившись довольно скромно. Разстрѣловъ, а тѣмъ паче публичныхъ казней, тоже не было.
Такова была заря русско-эстонскихъ отношеній на псковскомъ фронтѣ.
Глава II.
Появленіе въ Псковѣ отряда Балаховича и переходъ къ нему гражданской и военной власти. Публичныя казни. «Ивановщина». Наложеніе «контрибуціи» на мѣстныхъ купцовъ. Грабежи и вымогательства подъ угрозой смерти у обывателей. Экономическая эксплоатація со стороны эстонцевъ и ихъ «реквизиціи». Штабъ Балаховича тайно печатаетъ фальшивыя деньги. Запрещеніе изданія «не своихъ» газетъ. Городское самоуправленіе «преждевременно». Аграрныя мѣропріятія и вообще порядки въ деревнѣ. Попытка къ «политическому перевороту». Самостійность Балаховича. Борьба и примиреніе съ ген. Родзянко. Возобновленіе дѣятельности городского и земскаго самоуправленія. Пріѣздъ въ Псковъ начальника гражданской части сѣверной арміи Хомутова и главнокомандующаго генерала Родзянко. Ихъ отношеніе къ общественности. Назначеніе въ Псковъ ген. Арсеньева, чтобы парализовать вредныя стороны дѣятельности Балаховича. Порка и у Арсеньева. Заигрываніе съ «батькой». Вѣнчаніе Стоякина.
Спустя четыре дня послѣ прихода эстонцевъ, однажды вечеромъ въ Псковъ пожаловалъ «атаманъ крестьянскихъ и партизанскихъ отрядовъ» подполковникъ Булакъ-Балаховичъ. Отрядъ солдатъ, прибывшій съ нимъ, былъ частью конный, частью пѣшій, въ общемъ весьма небольшой, невнушавшій впечатлѣнія сколько нибудь серьезной силы. «Войскомъ» эту кучку вооруженныхъ людей можно было называть только по недоразумѣнію. Тѣмъ не менѣе улица встрѣтила «атамана» съ большимъ воодушевленіемъ. По городу долго раздавалось восторженное «ура». Многихъ радовалъ самый фактъ прибытія своихъ русскихъ солдатъ. Чужое, какъ ни прочно спать за его спиной, все таки было чужое, а кромѣ того экзальтированности толпы способствовалъ и самъ Балаховичъ своими рѣчами, полными паѳоса и безшабашной похвальбы.
— Я командую красными еще болѣе, чѣмъ бѣлыми, — кричалъ Балаховичъ толпѣ. — Красноармейцы и мобилизованные хорошо знаютъ, что я не врагъ имъ, и въ точности исполняютъ мои приказанія… — Я воюю съ большевиками не за царскую, не за помѣщичью Россію, а за новое учредительное собраніе… — Я предоставляю обществу свободно рѣшить, кого изъ арестованныхъ или подозрѣваемыхъ освободить и кого покарать. Всѣхъ, за кого бы поручитесь, я отпускаю на свободу. Коммунистовъ же и убійцъ повѣшу до единаго человѣка…[2]
Утро слѣдующаго дня сразу показало намъ-псковичамъ какого рода порядки привезъ въ Псковъ Балаховичъ.
Опять толпы народа въ центрѣ и на базарѣ. Но не слышно ликующихъ побѣдныхъ криковъ, нѣтъ и радости на лицахъ. Изрѣдка мелькнетъ гаденькая улыбка какого нибудь удовлетвореннаго въ своихъ чувствахъ дубровинца, мелькнетъ и поскорѣе спрячется. Большинство встрѣчныхъ хмуро отмалчивается и неохотно отвѣчаетъ на вопросы.
— Тамъ, — говоритъ мнѣ какая-то женщина, — идите на площадь и на Великолуцкую…
Я пошелъ и увидѣлъ… Среди массы глазѣющаго народа высоко на фонарѣ качался трупъ полураздѣтаго мужчины. Около самаго фонаря, видимо съ жгучимъ любопытствомъ, вертѣлась разная дѣтвора, поодаль стояли и смотрѣли взрослые. День былъ ненастный, дулъ вѣтеръ, шелъ дождь, волосы на трупѣ были мокрые.