«Затем мужество в защите общих интересов; верность по отношению к коллективу; подчинение общей воле, следовательно, послушание или дисциплина; правдивость по отношению к обществу, так как если его вводят в заблуждение, например, ложными сигналами, то этим угрожают его безопасности или приводят к распылению его сил. Наконец, честолюбие, чувствительность к похвале и порицанию со стороны коллектива. Все это — социальные побуждения, которые, как показывают наблюдения, ярко выражены уже в животных обществах, некоторые из них нередко в очень высокой степени.
«Но эти социальные побуждения как раз и являются возвышеннейшими добродетелями, а их совокупность представляет нравственный закон. Пожалуй, сюда же можно было бы отнести еще любовь к справедливости, т.е. Стремление к равенству. Но для его развития в животных обществах, несомненно, еще нет места, потому что оно знает только прирожденные, индивидуальные неравенства, но не знает социальных неравенств, созданных общественными отношениями». Любовь к справедливости, стремление к социальному равенству представляет, таким образом, нечто, специфически характерное для человека[5].
Нравственный закон — продукт животного мира; он уже жил в человеке, когда тот был еще стадным животным; он ведет свое происхождение из первобытной древности, потому что он жил в человеке все время, когда тот был общественным существом, т.е. Все время, в течение которого человек вообще существует.
Только помогая друг другу, люди могли победить природу. Следовательно, люди всем обязаны этому нравственному стремлению к помощи, этому нравственному закону, этим социальным побуждениям.
Голос нравственного закона слышался в человеке с самого возникновения последнего.
«Отсюда таинственная природа этого голоса, который звучит в нас и который не связан ни с каким высшим толчком, ни с каким осязательным интересом… Вне всякого сомнения, это — таинственное стремление, но не более таинственное, чем половая любовь, материнская любовь, инстинкт самосохранения, существо организма вообще и многие другие вещи…, в которых, однако, никто не видит продуктов сверхчувственного мира.
«Так как нравственный закон — животное побуждение, единородное побуждениям к самосохранению и размножению, то этим объясняется его сила, его настойчивость, которой мы подчиняемся без всякого размышления, этим объясняется быстрота наших решений в отдельных случаях, будет ли известное действие хорошо или дурно, добродетельно или порочно; отсюда решительность и энергия наших нравственных суждений и отсюда же трудность их обоснования в тех случаях, когда разум начинает анализировать действия и ставить вопрос об их основаниях».
Теперь мы ясно видим, что представляет чувство долга, что такое совесть. В нас говорит голос социальных побуждений. Но иногда в то же время примешивается голос побуждений самосохранения или размножения, и бывает, что этот голос вступает в борьбу с голосом социальных побуждений. Когда по истечении некоторого времени побуждения к размножению и самосохранению замолкает, социальное побуждение еще продолжает звучать, но теперь уже как раскаяние. «Не может быть ничего ошибочнее, как видеть в совести голос страха перед товарищами, их мнением или даже перед их физическим принуждением. Она говорит, как мы уже упоминали, «по отношению и к таким действиям, о которых никто не знает, которые кажутся окружающим достойными всяческой похвалы, — совесть может даже отвращать от действий, которые могли бы быть предприняты из страха перед товарищами и их общественным мнением. — Общественное мнение, похвала и порицание, несомненно, очень влиятельные факторы. Но самым их действием уже предполагается определенное социальное побуждение, честолюбие; сами они не могут создать социальных побуждений».
Мы видим таким образом, насколько просто объясняется эта на вид столь удивительная область духа, охватывающая высшие заповеди нравственности, насколько ошибочно в поисках за объяснениями хвататься за область сверхчувственного и с какой ясностью причины нравственности связаны с нашим собственным человеческим, животным, земным существованием.
Итак, вот каково существо нравственности; пониманием этого мы обязаны в первую очередь Дарвину. Но почему великие добродетели у различных народов в разные времена до такой степени изменчивы? Каким образом действие этих социальных побуждений каждый раз оказывается столь различным?