Одѣтый въ красное напомнилъ Ноно своимъ видомъ ястреба. Онъ сѣлъ на маленькой трибунѣ возлѣ присяжныхъ. Трое черныхъ сѣли за конторку. Всѣ они удивительно напоминали хищныхъ птицъ.
Одинъ изъ нихъ поднялся, держа въ рукахъ кипу бумагъ, и сталъ читать то, что тамъ было написано. Это былъ обвинительный актъ противъ Ноно. Когда онъ кончилъ, другой черный, сидѣвшій посрединѣ конторки, началъ допрашивать Ноно. Грозилъ ему суровымъ наказаніемъ, если онъ и тутъ будетъ такъ же неуважителенъ къ закону, властямъ и его величеству, какъ и на слѣдствіи.
— Признаете ли вы, — началъ онъ допросъ, — что говорили предъ нѣсколькими плутократами о странѣ, называемой Автономіей, гдѣ, по вашимъ словамъ, всѣ продукты принадлежатъ всѣмъ, гдѣ будто бы нѣтъ ни законовъ, ни полиціи, ни судей и гдѣ каждый можетъ жить, какъ хочетъ?
— Конечно, говорилъ. Вѣдь я же тамъ жилъ, когда меня похитилъ Плутусъ, чтобъ увести меня въ свою гадкую страну. А здѣсь только меня мучаютъ.
— Господа присяжные, вы слышите, съ какимъ цинизмомъ сознается обвиняемый въ своемъ преступленіи, — завопилъ красный человѣкъ. И, кромѣ того, онъ виновенъ въ оскорбленіи величества.
— Признаете ли вы, — продолжалъ предсѣдатель, — что призывали вашихъ слушателей къ возстанію, приглашая ихъ сговориться между собой и обходиться безъ господъ, которые ихъ охраняютъ?
— Я не знаю, кормятъ ли господа рабочихъ и охраняютъ ли кого-нибудь законы, но я знаю, что въ Автономіи ничего этого у насъ не было, и мы были гораздо счастливѣе. Я дѣйствительно говорилъ это потому, что думаю, что это правда.
— Такъ-съ! Теперь вы можете сѣсть, — произнесъ предсѣдатель. — Изъ вашихъ признаній, ваше преступленіе очевидно; для насъ этого было бы достаточно, но такъ какъ мы — представители правосудія, то мы не хотимъ, чтобъ и въ умахъ присяжныхъ осталось какое-либо сомнѣніе. Теперь мы выслушаемъ нѣсколькихъ свидѣтелей, которые разскажутъ, что они отъ васъ слышали.
Первый свидѣтель оказался однимъ изъ трехъ друзей Ноно; онъ пытался говорить, защищая Ноно, ссылался на искренность Ноно, который разсказывалъ лишь о томъ, что видѣлъ. И развѣ такъ преступно жалѣть о своей прежней лучшей участи? Ему же въ Монайѣ приходилось иногда такъ трудно.
Ему не дали кончить. Всталъ красный человѣкъ и, обращаясь къ присяжнымъ, заговорилъ: