— Прилично, — сказал Сомов. — Компрессия, конечно, ослаблена, но ехать можно.
— Когда мы в санаторий ехали, я скорость до пятидесяти свободно довёл, — сказал Павлик.
— Довёл, а потом размечтался и чуть в канаву не завёз, — сказал Толя.
— А сам-то ты? Молчал бы уж! — сказал Павлик и пошёл осматривать гайки, не отвернулась ли какая-нибудь из них.
Мирон Васильевич, заслонив ладонями спичку, прикуривал. Толя теребил кромку пионерского галстука. Он не мог понять, как отнёсся отец ко всему происходящему: не то рассердился за то, что посмел обогнать отца и самостоятельно вести машину, не то, наоборот, похвалит. По лицу его определить это было трудно.
— Ребятишки-то ничего? Ведут?
— Ведут. Им только дорогу давай, — ответил Сомов.
— А ты не вертись в седле, как сорока на притыке! — неожиданно обратился Мирон Васильевич к Толе. — Что это за мода — водителю по сторонам смотреть? Гляди у меня! Дорога — дело серьёзное…
И хотя отец говорил сурово и сердито, но по смешинкам, игравшим в глубине его глаз, Толя понял, что отец им доволен.
— Не буду, папа! Да я и не вертелся совсем. Это только тогда, когда тебя заметил.