Кемский на это не соглашался. Ветлин оставался при своем мнении.
– Нет, – говорил он. – Живопись, изображение изящной, но мертвой природы никогда не тронет, не поразит меня так, как стихотворение Жуковского, как музыка Дон-Жуана; она оставляет в душе формы чувственные, постигаемые зрением и толкуемые рассудком.
В это время внесли в комнату свечи. Кемский прервал речь Ветлина:
– А это, например, – сказал он и снял покрывало с изображения небесного своего младенца.
Ветлин остановился, побледнел, потом пламенная краска пробежала по лицу его и слезы выступили на глазах.
– Это… это что? – спросил он, запинаясь, и поднял руки, как бы желая поддержать подавшегося вперед младенца.
– Это живопись! – отвечал Кемский, улыбаясь, и хотел закрыть картину.
– Постойте! – воскликнул Ветлин. – Дайте мне еще посмотреть на этого ангела! – И он вперил взоры в картину, глаза его горели огнем необыкновенным и наполнялись слезами. – Чей это портрет? Откуда вы его взяли? – спрашивал он, не сводя глаз с картины.
– Право, не знаю, чей, – отвечал Кемский, щадя тайну Берилова, – мне подарил его приятель.
Ветлин наконец заметил, что его жадное внимание может наскучить, со вздохом отвернулся от картины, сел в кресла и задумался.