– Как хотите! – сказал Кемский. Фельдъегерь выбежал из залы и, отдав приказание ямщику, воротился. С ним вошел другой фельдъегерь.
– Не угодно ли вашему сиятельству, – спросил первый, – дать товарищу моему поручения? Он сию минуту едет в Петербург!
– Ах! Точно так! Очень хорошо, – сказал Кемский, – мне хотелось бы уведомить жену мою… Не зайдете ли вы со мною в трактир? Там я написал бы письмо.
– Никак нельзя, – отвечал другой фельдъегерь сербским наречием, – я имею приказание вручить вот сии бумаги чрез два часа господину генерал-прокурору, а фельдъегерь Соколович никогда не опаздывал. Да что тут долго толковати! Вот и чернила и перо; добудем и бумаги!
С этими словами оторвал он половину лежавшего на столе листа, на котором записывали имена свои посетители низших классов, не имеющие права оставлять визитные карточки. Кемский присел к столу и написал несколько строк к Наташе, не помня сам, что пишет; сложил бумагу, подписал и, не запечатав, отдал доброму сербу, а этот, пожав ему руку, сказал:
– Будьте уверены что Соколович верно доставит вашу грамотку, и не стыдитесь, что она не запечатана; у нас, в Сербии, всегда так: пишут редко, а не запечатывают никогда – и сургучу в заводе нет. Счастливо оставаться!
– Вы увидите мою жену – поезжайте к ней сами, – сказал Кемский, – скажите ей… – Он залился слезами и упал на стул.
– Босом теремтете! – проворчал Соколович. – Да что вы за сумасшедший! Плачете по бабе, когда царь великий на службу посылает? Полно-те, князь! Перестаньте! Я не скажу вашей княгине, что вам трудно было расставаться с нею: пусть думает она, что вы храбрый юнак, славянская кровь!
Кемский слышал эти слова как сквозь сон. Его позвали в кабинет.
– Вот, – сказал ему генерал, – бумаги на имя графа. Может быть, вы не запаслись деньгами на непредвиденную дорогу. Позвольте мне предложить вам сколько-нибудь. Я получу уплату от вашей супруги, если позволите.