— Что за странное письмо вы ко мне написали?
— Извините, князь, оно лишь служило ответом на ваше, — отвечал я, и рассказал ему, как было это дело, подкрепляя мои слова привезенными мной бумагами и письмами.
Князь увидел истину и особенно негодовал на дерзость Плюшара, что он, в письмах к Шенину, называл его, статского советника, ты. Помирившись со мной совершенно, князь просил меня прекратить в «Северной Пчеле» исчисление сотрудников, отказавшихся от участия в составлении Лексикона, и не печатать ничего об этом деле. Я обещал, но с тем, чтоб и обо мне не позволяли моим противникам печатать по делу Лексикона. Он дал мне слово.
Нелегко мне было отказаться от нескольких тысяч дохода в год, но я не унывал, чувствуя себя совершенно правым. Написав свое отречение, пошел я пройтись по Невскому проспекту. Встречается со мной подполковник князь Николай Сергеевич Голицын и завязывает разговор о литературе. Я спросил у него, читал ли он прекрасные стихи Пушкина на Барклая (в «Московском Наблюдателе», помнится, и на ответ его, что не читал, пошел с ним в книжную лавку Жебелева и прочитал их. Когда мы выходили, Жебелев просил меня остаться на минуту и спросил, сколько напечатано экземпляров моей Грамматики.
— Двенадцать тысяч, — отвечал я.
— Уступите мне десять тысяч, — сказал он, — по рублю двадцати копеек, как уступали Глазунову.
— Изволь!
— Итак, позвольте прийти к вам?
— Приходи!
На другой день явился ко мне Шенин, для принятия дел по редакции. Он начал изъявлением сожаления, что я покидаю дело Лексикона, и объявил, что до Нового года оставляет все доходы за мной. Я поблагодарил его за это предложение и отвечал, что денег за чужие труды не возьму, да и не имею в них надобности, потому что накануне продал десять тысяч экземпляров моей Грамматики за наличные деньги. Он улыбнулся недоверчиво, думая, вероятно, что это хвастовство. В это самое время показался в дверях комнаты Жебелев.