Линь с Репейком сняли с жаровни ведро и слили воду за палаткой, опрокинули картошку в большую деревянную чашку, а на жаровню подкинув в нее из куля углей, поставили большой артельный чайник.
На доску насыпали горкой соли. Рабочие тельстроты сгрудились к чашке; от горы картошки шел пар; дуя на руки, Репеёк лупил картошку и, ткнув её в соль, откусил и с набитым ртом продолжал рассказ.
— Я гляжу вверх, думаю, — ну вот, сломает.
— Ну, уж ты верхогляд известный, сказал Сверчок.
— Ка-ак дунет, как рванет — мачта пополам, и все закачались и поклонились ветру…
— Лютой ветер, чтоб ему ни дна ни покрышки, — выругался Рыжий Чорт, перекидывая горячую картошку из лапы в лапу.
Вдруг ветер словно обиделся, навалился сверху медведем на палатку, сломал стойку, потом рванул покрышку, выдернул колья и причалы.
Полотно палатки взвилось и исчезло в темноте. Из опрокинутой жаровни рассыпались уголья и подожгли солому. Вспыхнул и побежал огонь. Работники тельстроты повскакали спасать свое барахло… Линь схватил опрокинутый чайник и вылил на огонь. Рыжий Чорт топтал огонь ногами. Сверчок орал на него:
— Чорт, не топчи картошку…
Огонь погасили. Ночь накрыла без просвета. И небо в черных облаках. Ветер мигом сдул смрад и чад палатки. Суматоха улеглась… Все легко вздохнули. Но холод прохватывал. Рабочие кутались — кто во что: в рваные чапаны, в брезентовый «непросыхач», в дырявое одеяло. Бехтеев крикнул: