— Ну, уж ахнуло: чуть-чуть…
— Охо-хо! Башка у меня трещит… Холодина какой…
В темноте, сидя на полу и лежа, арестанты все охали и стонали, кашляли, бранились, ежась от холода:
— Ничего, надышем!
Из темноты женский голос спросил:
— Братцы! А кто видал Щербакова, Анисимыча — его, говорят, еще вечор забрали…
— Забрали, тетка. В мешок зашили и через мельницу пустили: на нюхательный табак…
— Да, от такого табачка зачихаешь…
Вагон гремел, как пустая бочка, прыгая и раскачиваясь — но грохот не мешал разговорам — хотя приходилось кричать; кто-то из мужиков рассказывал, и в голосе звучало большое удовольствие:
— Шорина громят. А мы пошли к управителю Михаилу Иванычу Даянову. Говорим: Шорина разбили — хоть и не мы, — а тебе, тоже будет. Михаил Иваныч видит: нас много. Вынул двести рублей.