— Смотри, Андрей, она совсем цыганка. Наряди ее, и никто не отличит ее от ваших. Она умеет плясать и, наверно, поет.
Цыган внимательно разглядывал привычными к сумраку глазами Лейлу, усмехнулся и покачал головой.
— Ты еще мало знаешь наших женщин, князь, если говоришь, что это цыганка. Она совсем другого рода, может быть, древнее зори[2]. Что-ж делать: останься, девушка, у нас, если у тебя нет другого приюта. Это я делаю только для князя — он мне друг.
Лейла сидела молча. Друцкой взял ее за руку.
— Милая Лейла, — сказал он, — поверь мне, что я сделаю все, чтобы к лучшему устроить твою судьбу. А пока прощай!
Девушка ничего не ответив Друцкому. Он выпустил ее руку, смущенный; рука упала на колени Лейлы, словно мертвая.
Старый цыган проводил Друцкого до ворот и, выпроводив его, тут же снова запер калитку. Выйдя, на волю, Друцкой огляделся. Улица, заросшая травой, была пуста. В большей части домов окна, прикрытые ставнями, придавали улице такой вид, будто не к вечеру склонялся день, а было раннее утро. Вскочив на дрожки, Друцкой приказал кучеру везти себя на Тверскую гауптвахту.
III. О частом и редком гребешке, которому долго придется дожидаться кудрявой головы, ему предназначенной
Ипат и Лейла были питомцами Московского воспитательного дома. Заботы об оставленных родителями детях начались в России еще при Петре Первом.
Он указал 4 ноября 1714 г. «…для зазорных младенцев, которых жены и девки рожают беззаконно, при церквах, где пристойно, сделать госпитали — в Москве мазанки, а в других городах деревянные; а для воспитания их избрать искусных жен, с платою им за то по 3 руб. в год и хлеба по полууосьмине в месяц, а младенцам „на содержание давать по 3 деньги в день“».