Шестакову похлопали, но Граев видел угрюмые, землисто-бледные лица товарищей, нахмуренные брови мужчин, заплаканные глаза женщин и приникших к их щекам исхудалых с полузакрытыми, подернутыми синевой веками младенцев.
— Вот что, товарищи-бабы, — сказал Граев, улыбаясь. — Я к вам, а не к мужьям и братьям говорю, потому что от вас вижу идет уныние, а это хуже смерти. Тут мы все свои. Чего нам таиться. Хорошо говорил товарищ Шестаков и все верно. Спасибо ему. Только нам, коммунистам, надо стать попроще и похитрее, — попроще меж собой, а похитрей с врагами. Я просто вам, бабы, скажу: садите и берегите капусту.
IV. В американском вагоне.
Граев заметил, что слова его услышаны: лица у баб посветлели, а у мужчин шевельнулось ревнивое любопытство, — куда это он клонет речь?
— Капуста завернет кочны, а мы к тому времени с мукой и солью вернемся. Сегодня Марк мой руками семгу чуть не пымал.
— Вырвалась, а вот была какая, — подтвердил Марк, — разводя руками широко-широко, насколько мог.
— Ну, ужо приедешь домой, отъешься там в Самаре калачом, — не вырвется второй раз. Верно?
Марк молча кивнул головой.
Граев, загибая пальцы, продолжал весело:
— Семга, значит, будет — раз, соль будет — два, белая мука будет — три. А капуста, бабы, будет?