— Знаешь, что надо сделать, Марк, с твоими золотыми? Мы купим на них хлеба и соли, и когда ты поедешь назад, то будешь всем голодным детям давать по куску. Хорошо?
— Хорошо, да не очень, — сказал Сашка Волчок: — видно, что ты не читала книжечку насчет нищеты. Нищему подавать — плодить дармоедов.
— Они не нищие, а голодные, — возразила Аня.
— Лучше вот что: мы купим муки, — рассудил Марк, — и отвезем в «Порт-Артур»; там, чай поди, ребята побольше голодны. Близко-видко — жаль, а вдали беда больнее!
— Да, так лучше, — согласилась Аня.
И Граев тоже признал, что это будет неплохое назначение «рыжикам», добытым Марком в Москве. Но для хлеба было еще далеко.
XXIII. Чехо-словаки.
Вокруг Москвы поля пестрели цветами. Чем же дальше от Москвы, тем цветов на полях, откосах выемок становилось меньше. Изумрудные на севере, травы здесь были серее. Елки одиноко мелькали в поросли берез. Чаще — сосновые рощи, и начались дубы. Дни жарчели. Воды везде было мало. Тело у всех ныло от грязи.
Чтобы экономить топливо, охладили один из паровозов, и он немой и холодный стал в поезде мертвым грузом. На него взбирались играть в «бригаду» ребятишки. Все рычаги, чтобы мальчишки не набедили, были наглухо перевязаны проволоками. В пыли, накопленной по уголкам площадки паровоза, обрызганной проходным дождем, взошла зеленая трава. Еще недавно белолицые северяне выделялись среди голодной толпы на железных путях революции своим опрятным черным одеянием. Теперь за несколько недель лица их не то что загорели, а исхудали и посерели, и замызганное в сухой пыли вагонов платье тоже стало серым, и уж мало чем теперь отличались мурманцы от других обитателей путей — и меньше они привлекали к себе завистливые, злобные взгляды: в их глазах тоже засветился темный тревожный огонек, а общее выражение лиц стало напряженно-озабоченным — то, что во всю жизнь не сотрется с лица тех, кто в жизни узнал, что такое голод.
И дети исхудали, и странно заметно мужали, и хоть короткий срок, будто все вытянулись вверх. Кто бы теперь из подруг узнал Аню Гай в загорелой худой девчонке с запыленными, всклоченными от пыли кудрями, в штопанном не раз грязном платье и стоптанных на босую ногу башмаках (прежние, хорошие, выменяли на хлеб и молоко, когда она еще хворала). Серого поезда с красными крестами Аня так больше и не видала. Еще сначала за Москвой можно было расспросами добиться, что какой-то похожий поезд прошел тут дней десять назад, а потом и память о нем потерялась среди военных поездов, в толчее людей, занятых одною мыслью — о хлебе.