— Чего же мы с тобой будем делать? Ты знаешь, по какой дороге пойдет ваш поезд?
— Нет.
— Ну, погоди. Мы управимся со своими делами, я сведу тебя к коменданту, а он уже справится по телефону, и мы направим тебя на тот вокзал, куда прибудут ваши. Поняла? Вот. Садись, попей чайку... У меня дома такая же невеста растет. Лизаветой зовут. Вы, мальцы, затворитесь в вагоне и никого не пускать... Да вагона не бросайте... Мы пойдем о пути хлопотать...
Граев с товарищами ушел. Мальчишки играли на верхних нарах в карты, курили, ссорились и бранились. Аня сидела на чурбане у затворенной двери вагона и чутко прислушивалась к голосам, шуму, шагам извне. Марк иногда поглядывал на нее. Она казалась ему похожей на худого голодного котенка, когда в морозный день он ждет, не смея, мяукнуть, у закрытой двери в чужой дом — не откроется ли дверь, чтобы прошмыгнуть меж ног в тепло и там чем-нибудь поживиться...
Прошло больше двух часов, прежде чем Граев вернулся. Он был не в духе.
— Придется сутки стоять, а то и больше. Пути не дают, взяточники, я бы их всех к стенке... А ты еще здесь? Ну, идем к коменданту, — обратился Граев к Ане...
В комендантской сидели и курили махорку двое писарей во френчах; они спросили, есть ли у Ани документы; но у ней не было никаких бумажек. Тогда писаря стали опять говорить меж собой, не обращая на Граева и Аню внимания. Граев рассердился и потребовал, чтобы сейчас же доложили коменданту.
— Иначе я, товарищи, пойду в местком. Это безобразие...
— Товарищ, — писарь вдруг оживился, — зачем же к коменданту; я лучше, товарищ, позвоню сейчас на Николаевскую. Быть может, прибыл их маршрут...
Писарь стал звонить по телефону; долго кричал, бранился, что его не так соединяют; наконец, узнал, что санитарный поезд прибыл на «Москву пассажирскую», «поставлен на запас» и простоит неизвестно сколько...