— Придется гопать[49] до утра — раньше шести к Зухеру не пустят.
Оголец Феденька бродил по улицам до самого утра — на часок только завернул на знакомую мельницу, в грязную могилу[50], где мальчишки и подростки в сизом тумане табачного дыма, сгрудясь вокруг большого стола, играли в карты, в кости, в лото. У Феденьки в карманах было пусто (проюрдонился на чай): поставил в баккара «на арапа», — снял сто и ушел скорее от соблазна.
В шесть часов утра, как только открылись на улицу ворота дома, где жил Стасик, оголец стучал в дверь Зухера условным стуком. Стасик уж не спал. Узнав от огольца, где — Аня, Стасик сказал:
— Ага, она у Волка! — и сейчас же разбудил Марка.
— Вставай, елда[51], молявочку твою нашли!
Марк живо оделся и выслушал рассказ Феденьки, украшенный новыми подробностями, при чем оказалось, что он взял вышедшего дворника «за храп», повалил на землю, притемнил[52], отнял у него ключ и убежал, отперев калитку. Суть рассказа была прежняя. У Стасика уже была привычка к таким рассказам — он знал обыкновение огольцов «драть горло», привирать кучу небывальщины о своих подвигах, но был уверен, что при разведке оголец никогда не станет гнуть дугу[53], и верно называет место, где томится Аня. Верно и то, что ее собираются увозить.
— Вот что, Федя, ты парень духовой[54], — польстил огольцу Зухер, — ты нам еще будешь нужен. Работа у тебя нынче есть?
Оголец предался на минуту важному размышлению; пыхая дымом папиросы, он сделал вид, что будто вспоминает, как у него нынче распределен рабочий день, и сказал, что «как будто нынче он не занят»...
— Отлично, — сказал Стасик, — из тебя выйдет крупный маз[55]. Ты возьми с собой Змейка и стремьте в переулке; если что, сюда.
— Лады.