– Авось бог милостив… ох-хе-хе…
В то время в избу вошел целовальник; закинув коренастые руки свои назад за шею, он протяжно зевнул и сказал, потягиваясь:
– А что, не приезжал еще ваш товарищ?…
– Нет, брат, не едет, да и полно, – отвечал высокий, – я уж поджидал, поджидал, глаза высмотрел… побаиваемся мы, не случилось ли с ним беды какой… ехал ночью, при деньгах… на грех мастера нет.
– Что случится… запоздал, должно быть…
– У вас вот, говорят, на дорогах-то шалят больно, вот об эвтом-то мы и сумлеваемся…
– Что говорить, случалось, всяко бывает; да уж что-то давно не слыхать; намедни вот, сказывают, бабу, вишь, каку-то обобрали… а то не слыхать… кажись, смирно стало…
– О-ох, беда, да и только… уж не съездить ли мне в Марино… далече отселева станет?
– Верст семнадцать без малого… да вы не ездите… обождите… Господь милостив… о!., о!., (целовальник зевнул). Эй, Пахомка! что ты, косой черт… – крикнул он, выходя в сени и толкнув под бок ногою мальчика, – вставай, пора продрать буркалы-те… время кабак отпирать… день на дворе…
Матвей Трофимыч сел снова на лавочку и задремал; товарищ его вышел на крылечко и снова принялся глядеть на дорогу.