- Что такое? - живо перебил содержатель театра.
- Да захворал как словно маленечко...
- Что ж ты мне прежде не сказал этого? а? а? ну, что ж ты стоишь? надо поскорей дать знать Алкивиаду Степанычу и просить, чтобы он одолжил своего гобоиста на завтра. - Куда? куда-а-а? погоди, после, теперь надо пройти дивертисмент... я сам пошлю потом: ступай! да живо настроить оркестр!
Николай Платоныч говорил "ты" всем артистам без различия; но тыканье его отнюдь не было грубо и оскорбительно; напротив того, в нем заключалось что-то нежное, отеческое, способное скорей размягчить, чем оскорблять сердце того, к кому оно относилось. Через несколько минут лысина Сусликова показалась посредине оркестра, и началась репетиция. Прежде всего пошла русская ария Миловиды, главная пьеса дивертисмента.
- Тише! Сусликов, тише! - кричала, топая ногами, Глафира Львовна, когда нехватало у ней голоса, чтобы покрыть весь оркестр.
- Тише же, тише вы! - повторял примирительным тоном автор, самодовольно проводя ладонью по волосам. - Тра, та, та, та!..
Тут он ударял в такт ладошами и, когда оркестр начинал играть, принимался снова расхаживать по сцене, закинув назад руки.
- Громче, громче! Что это, я просто петь не могу! Громче, говорят! - отчаянно произносила примадонна каждый раз, как обрывалась у ней нота и она чувствовала, что не дотянет ее до конца.
- Ну, громче же, громче! - подхватывал композитор. Наступила очередь танцовщицы.
- Скорее! скорее! - кричала она, опасаясь кончить пируэт прежде музыки, - скорей! Тише теперь, тише! - продолжала она, становясь в аттитюд[5], в котором выгодно выказывались ее плечи.