- Кто сказывал-то?
- Гаврило; он и бумагу читал…
Карп, приведенный в смущение таким известием, начал протискиваться в кружок, чтобы узнать что-нибудь повернее: но толку нельзя было добиться никакого; все говорили в одно и то же время, и все говорили разное, перетолковывая каждый по-своему. Теперь, как и всегда, впрочем, в случаях мирской сходки, первым действующим лицом являлся рыжий Филипп, тот самый, который смелее других выражал когда-то в поле свое мнение.
Голос его на этот раз не покрывал остальных голосов; тем не менее плечистая фигура его, целою головою почти превышавшая толпу, появлялась то в одном конце сборища, то в другом; шапка его то и дело пригибалась к уху товарищей, с которыми не переставал он втихомолку, но с одушевлением разговаривать.
- Где ж староста? Куда его носит! все никак собрались… Кого еще надо? - громко, наконец, произнес Филипп, выпрямляя голову. - Эй, Гаврило! - крикнул он еще громче, поглядывая на улицу и обращаясь к старосте, который обходил последние избы, постукивая в окна. - Эй, староста! ступай! Все уж здесь!..
- Иду! - отозвался Гаврило, торопливо направляясь к магазину.
Толпа расступилась и замкнула в свой круг старосту. Человек десять, из которых один только разбирал печать, но не мог читать писаного, легли Гавриле почти на спину.
- Что вы, братцы! - сказал староста, ворочаясь на месте, - думаете, что я от вас утаить хочу, что в грамоте писано… Бери, читай сам, кто хочет…
- Ну, читай, читай! - нетерпеливо вымолвил Филипп, становясь к старосте ближе всех. - Помолчи только, братцы, ничего как есть не слышно.
Вмиг все замолкло.