- Вот вздор какой! Чего ты опасаешься? - возразил Филипп голосом, который показывал, что сердце его еще не улеглось и кипело остатком негодования.
- Боюсь, брат, не вышло бы худа из этого…
- Это насчет меня, думаешь? Ничего не будет! Каков ни есть управитель, он все же свой рассудок имеет; увидит - не пьяница я, не бунтовщик какой; приехал просить об настоящем деле.
- Хорошо, как послушает; сказывают, не такой человек…
- Врет Гаврило! - нетерпеливо перебил Филипп. - Отсохни правая моя рука, коли не врет! Сам рассуди: статочное ли дело, чтобы человек, какой он ни есть, слушать не стал, коли толком, настоящее говорят? Побожиться рад - Гаврило ничего этого, что надо было, не сказал управителю; такая уж душа соломенная! Не токмо перед управителем, другой раз и перед своим-то братом, - кто побойчее, - и то молчит… Ты ничего этого не опасайся. Приеду, скажу: так и так, повременить только просим до срока, - как по положению… цена уставится, - к Кузьме-Демьяну все как есть представим…
- Делай, как знаешь; я бы не поехал, - сказал брат.
- Это почему?
- Потому, если и ладно сойдет, послушает тебя управитель, - не стоят они того, чтобы хлопотать…
- Думаешь, за мир просить еду?… - с живостью произнес Филипп. - Нет, подождут теперича! Пускай опять Гаврилу посылают, - чорт с ними! Как знают, так пускай сами разделываются… Как только к делу пришло, все один за одним отступились… Еду за себя просить - за семью свою. Нам всего накладнее приходится; хлеба продашь вдвое - деньги выручишь те же: по семейству по нашему, давай бог, чтоб, при настоящей-то цене, на зиму хлеба достало, покупать не пришлось; потому больше и еду. Нет, разделывайся они как сами ведают!.. Я теперь, что хошь мне давай, - пальца не согну для мира - шабаш!..
Брат, побежденный отчасти такими доводами, не старался более удерживать Филиппа и помог ему даже запрячь лошадь.