Взгромоздившись на подмостки, Карп старательно набивал глину в пазы и трещины избенки; он то и дело обращался к снохе, которая тут же в стороне мешала лопатою сырую глину. Бедная бабенка едва успевала управиться; с одной стороны кричал свекор, с другой поминутно высовывалась из окна свекровь с хозяйственными расспросами, с третьей - приводилось гнать Дуню, которая, несмотря на холод, никак не хотела идти в избу. По всей вероятности, Дуня согревалась Васькой; крепко перехватив брата поперек живота, она переносила его с одного плеча на другое; но как терпел Васька - это делалось решительно непонятным! Мальчик перешел уже от багрового цвета в синий; но ничего однакож; Васька не плакал; он только кряхтел и пыжился, и то, повидимому, не столько от стужи, сколько от того, что вздрагивавшая сестра слишком уж сильно нажимала ему живот.
Подле другой стены, со стороны улицы, происходила также работа; Петр приваливал к стене солому, укрепляя ее жердями.
По мере того как с той и с другой стороны подвигалась работа, избушка принимала вид больной, хилой старушонки, которую обкладывают пластырями и кругом обвязывают и кутают.
На улице никого почти не было, кроме семейства Карпа. Изредка проходил кто-нибудь. Так прошла баба с ворохом неразмотанной бумаги на спине.
Поровнявшись с избою Карпа, она остановилась, поздоровалась со стариком и его снохою.
- Карп Иваныч, - сказала она, - тебе сродственник твой Федот велел кланяться!
- Ну его совсем! - ворчливо проговорил старик, продолжая шлепать глиной.
- Ты, Дарья, откуда? - спросила сноха, - я думала, ты от Никанора.
- И то, оттуда; вишь, взяла ребятам разматывать! - возразила Дарья, встряхивая бумагой.
- Где ж ты Федота видела? Он ведь у Аксена живет; разве так повстречались?