- Сергей Сергеич.
- Какой?
- Завадский.
- Ах, да! ну что он делает? где он?
- Что ему делается! Живет себе припеваючи, веселится. Переехал в Павловск…
- Что, как Павловск нынешнее лето?
- Оживленнее, чем когда-нибудь! - пишет Завадский. Княгиня Карнович давала, говорит, удивительный бал, toute la societe o a ete… в восторге от Китти
Курбской! Пишет, что завтра едет на бал к Шестовым. Никогда, говорит, так весело не проводил лета… Впрочем, что же ему и делать, если не веселиться? Вообще говоря, это один из самых положительно счастливых людей: молод, богат, а главное то, что он не помещик. Это, по-моему, одно из самых первых условий, чтоб быть счастливым, - право, так! - подхватил Сергей Васильевич каким-то апатическим тоном, который даже без всего предыдущего ясно мог показать, что ему сильно прискучило
Марьинское, - да, все эти заботы помещика, зависимость его от каких-нибудь дождей и неурожаев, все эти хозяйственные, скучные дрязги, наконец самый моральный вопрос: ответственность касательно благосостояния крестьян… заботы, попечения… заботы, никогда почти не вознаграждаемые, потому что везде почти встречаешь одну неблагодарность, грубость… да, все это не существует для Завадского!.. Вот еще новость: Петухов сделан камер-юнкером! - заключил Сергей Васильевич глухим голосом и снова углубился в чтение письма.
Александра Константиновна не сделала ни малейшего замечания касательно последней новости; она была очень ею недовольна; письмо Завадского уже само по себе должно было усилить хандру Сергея Васильевича: он так привык к Петербургу, так любил его! (Александра Константиновна судила по собственным своим чувствам.)