- Свои, кормилец, - отвечал тем же тоном Верстан, - один, большенький-то, внучек мне, внучек, родимый!.. другой племянник… товарища… старичка слепенького…
- Какой маленький этот черненький мальчик! - сказала Белицына, указывая на Петю, - tout a fait la tete du petit mendiant de Murillo.
- Который тебе год? - вымолвил Сергей Васильевич, подставив ладонь под подбородок Пети.
- Десятый, кормилец… десятый… - простонал дядя Мизгирь, лезший из кожи, чтоб возбудить сострадание.
- Et 1'autre!.. Ah mon Dieu, comme il a 1'air souffrant, ie pauvre!.. - вымолвила гувернантка, кивая головою на Мишу, который, по всей справедливости, должен был бы прежде других обратить на себя внимание сострадательной особы; но он был такой маленький, тщедушный и некрасивый, что его легко можно было вовсе не заметить; он сидел на помосте парома, прислонив голову к доске; он собственно никуда не глядел, ни о чем не думал, хотя глаза его были полны блеска и мысли; болезненное, изнуренное лицо ребенка было серьезно, как словно он давно обдумал что-то и принял какую-то решимость; закрой он глаза и перестань кашлять, его легко можно было принять за мертвого - так бледны были черты его и так сухи пальцы рук и босые ноги.
- А этот мальчик у вас, кажется, нездоров… что с ним? - сказал Сергей
Васильевич.
- А господь ведает, родимый… на грудь все жалуется, болит, стало быть.
- В таком случае не следовало вам брать его, дома надо было оставить!.. - сказал Белицын, - ох, да, впрочем, я забыл, что у вас нет дома… Ну, все равно, надо было отдать его в больницу, лечить надо. Вот то-то, все вы так, не хотите лечиться, а потом плачете, - довершил он.
- Слышь, барин, ваше благородие, кабы слова помогали, мы бы давно его вылечили! хотенья-то нашего мало; за лекарство-то деньги требуют, - совершенно неожиданно и скороговоркою произнес Фуфаев; вообще в этот день он был особенно не в духе.