- Погоди, идут… слышу! - сказал Фуфаев, который был до того чуток, что слышал, как сам он выражался, как пух о пух стукается.
Фуфаев не ошибался: за воротами, на крылечке двора, действительно послышались медленные шаги; немного погодя зазвучало железное колечко в калитке; калитка пронзительно взвизгнула и пропустила седого, как лунь, сгорбленного старика; сначала можно было думать, он согнулся в три погибели, чтоб пройти в калитку, устроенную как бы для ребятишек, но старик так и остался: он был сведен какою-то болезнью и всегда сохранял вид человека, с трудом проходящего в низенькую калитку.
- Чего надо? - проговорил он пискливым, заржавленным голосом, - ступайте, ступайте, бог подаст! - подхватил он с сердцем, как только различил, что это были нищие, - у самих хлеба-то нетути, сами побираемся.
- Мы, слышь, не затем, дядя… Вот, примерно, статья какая, - вмешался
Фуфаев, - у нас мальчик один занемог… больше от дороги, добре уже пуще умаялся… хотели попросить, не возьмешь ли, примерно, денька на два: он бы тем временем воздохнул…
- Какой-такой мальчик? - спросил старик, как бы не понимая еще, о чем шла речь.
- Вот, дядя, вот… Мишка! да где ж ты? - подхватил слепой, торопливо обводя вокруг руками.
- Он, дедушка, сел… наземь сел, подле тебя, - сказал Петя.
- Да вот он, вот паренек-то… Так, слышь, возьми ты его денька на два; мы тем временем по окружности походим; назад пойдем - опять возьмем. Добре уж очень измаялся сердечный! Слышь, возьми, дядя, пожалуйста.
- Ну вас совсем! Говорят, самим есть нечего.