Лапша заикнулся было о гуртовщиках и воловьих стадах, которые прогоняли по лугам, но замечание его возбудило только смех Андрея. "Да, как же! гуртовщики такие дураки, что станут гонять на авось скотину! У каждого гуртовщика, гоняющего скот большими партиями, луга сняты заранее по всей дороге, сняты на многие годы и по контракту". Андрей привел в пример богатого мещанина, гуртовщика Карякина, который жил от них в четырех верстах: у него было своих, коренных, полторы тысячи десятин; он тут даже и поселился; кроме этого, Карякин принанимал еще лугов у соседних помещиков, в том числе и у Ивановой. Андрей помнил хорошо, что Иванова отдавала луг Белицыных рублей за сто ассигнациями Карякину.
- А все же, слышь, сто рублей! - перебил радостно Лапша.
- Ну так что ж?
- А то же, что сто рублей! - повторил Лапша, как бы поддерживая Андрея.
- Ну, хорошо, - сказал тот, - возьми-ка сосчитай теперь, что будет стоить вам построиться на этом луге - это раз; потом, чего стоило перевезти вас, - выходит, когда ж вы поверстаете прибыль-то на убытки, а? Ну, то-то же и есть!.. Ну, да это дело господское; такая, значит, ихняя была воля. А вот теперь другое пойдет дело, - примолвил Андрей, обращаясь к жене, - то-то, я чай, расходится наша Анисья
Петровна, как проведает обо всем этом… Шутка! почитай десять лет лугом-то ихним владеет!
- Я и то сижу так-то да думаю, - сказала Прасковья, - думаю: шибко больно разобидится; пожалуй что на нас осерчает: зачем, скажет, их к себе пустили!
- Вот!.. Надо же где-нибудь им остановиться; не у нас, так у другого. Не в поле же им жить, не цыгане, - она сама, чай, знает. И то сказать, сердце ее недолгое: покричит, покричит, да и уймется: у ней все так.
- А что, родные, какая она у вас? - спросила Катерина, которой хотелось вообще разузнать о нраве помещицы, прежде чем к ней представиться.
- Ничего, живем, по милости господней,- отвечал Андрей,- ни в чем пока не нуждаемся, всякого жита есть у нас, да и у всякого, кто не любит лежать скламши руки. Ничего; помещица хорошая; одно разве: уж оченно хлопотлива, во всякую, самую нестоящую мелочь, до всего сама доходит; у ней нет этого: позвала крестьянина или бабу, сказала: "то, мол, и то делай", - сама идет! Пахать рано выйдешь, с солнцем выедешь - а поля наши не ближние, смотришь - она там тебя дожидает! И женщина уж не молодая, да тучная, ражая такая, а ничего нет этого в ней, никакой, то есть, устали не знает! Особливо дивимся мы в жнитво: так с поля тогда, почитай, и не сходит; придет на заре, вечером уходит; да как, братец ты мой, добро бы сидела да поглядывала, как жнут, - сама жнет! Возьмет это серп: "Эх, скажет, какие вы бабы слабые да ленивые! вот, говорит, как надо!" станет впереди всех и почнет жать и почнет… никто за ней не угонится! В полдень даже, и то воздохнуть не даст; тут же у бабы у какой-нибудь возьмет хлебца, хлебнет кваску и опять пошла… Диковинное дело, как осиливает! Так бабы-то за ней и валятся с устали, а она ничегохонько!