Улица деревни давно уже оживлялась народом; бабы шли за водою к пруду или возвращались оттуда; старики, сидя на завалинках или стоя в воротах, протирали заспанные глаза; заботливые хозяева возились с лошадьми, Фуфаев чуть не наткнулся на одного мужика, гнавшего лошадей с водопоя.
- Эк тебя разбирает Чуть свет, уж нос насандалил! Да, видно, и этого мало: опять туда же, - сказал мужик.
- А что? аль завидно тебе? - крикнул Фуфаев и, подогнув колени, так скоро засеменил ногами, что Петя, который вел его, чуть не выпустил палки из рук.
Почти в то же время из дверей кабака вышла дюжая, плечистая баба, весьма похожая на штоф, налитый красным вином; к довершению сходства голова ее повязана была желтоватым платком: издали совершенная пробка. В каждой руке между пальцами держала она четыре пустые штофа, по три штофа наводилось у ней подмышками. За нею выступил рыженький вскосмаченный мальчик с ковшом воды в одной руке, каждый палец другой руки воткнут был в горлышко пустого штофа; изо рта мальчика торчала корка хлеба, которую пережевывал он путем-дорогой.
Целовальничиха принялась полоскать штофы, не обращая внимания на приближавшихся нищих. Она, как тотчас же, впрочем, оказалось, была баба сговорчивая. С ее стороны не было ни малейшего препятствия к приобретению зипуна, если только он годен; она молча взяла его, помяла в руках и расставила против света, причем из прорехи посредине спины зипуна луч солнца ударил прямехонько в лицо целовальничихи.
- Чего долго держишь нас? не хапаный товар (не краденый), барыня вечор подарила: добро, стало быть, хорошее, - вымолвил Фуфаев.
- Это не наше дело разбирать… много оченно будет… много вас здесь, шатунов, ходит, - проворчала баба, продолжая свой осмотр.
- Довольно уж, довольно нагляделась, - пробасил Верстан, - говорят тебе, не слепой зипун-ат! (не тайно продаваемый)
- Какой слепой, весь в дырьях! - проговорила баба.
- Ничего, тетка, сойдет! - воскликнул с живостью Фуфаев, - вещь, примерно, такая ходовая, всем нужная. Ну, говори, что даешь?..