- Бродяга, сударыня, больше ничего! Сейчас спрашивал его: путается во всех ответах и ничего не сказывает. А вы изволили к себе пустить! Что с ним теперь делать?
Одно: к становому везти надо. Шутка дело: двенадцать верст, сударыня, лошади все в поле; время самое рабочее… потом на поруки придется брать; своих ребят девать некуда… Хлопот-то каких наделали… Эх, сударыня!..
Во время этого монолога доброе лицо помещицы, и без того уже похожее несколько на печеное яблоко, как будто перепеклось окончательно. Никитич не на шутку перепугал ее; она решительно не знала, что делать. В эту самую минуту на галлерее показались Авдотья и Петя. Баба не только вымыла его, но даже и причесала.
Миловидное личико мальчика сначала как будто удивило помещицу, потом заметно, казалось, ее успокоило.
- Поди сюда, мой миленький, - сказала она с обычным своим добродушием,
- как же ты ничего не сказал мне, откуда ты? Говоришь: есть у тебя отец, мать, а вместо того ты… это нехорошо. Я тебя так обласкала… велела обмыть, хотела тебе подарить рубашку… Это очень нехорошо!
Петя поднял глаза на помещицу, потом на управителя и снова потупил их в землю.
- Вот тоже и мне, сударыня, ничего путного не сказывает, - сумрачно вымолвил Никитич. - Начнешь дело спрашивать, посмотрит, так-то потом упрется в землю и молчит… Напрасно, сударыня, изволили только пустить его. Ничего он не стоит, этих ваших милостей. Прогоните его, сударыня; право, прогоните поскорее.
- Нет… всю правду… скажу… вам я все скажу! - вскричал вдруг Петя, снова залившись слезами. - Я оченно боялся… они сказывать не велели… высечь… высечь хотят!..
- Кто они? - спросили в один голос барыня, Никитич и Авдотья.