Прилети сюда, ко мне…
Ваня не успел еще хорошенько протереть глаза, как вдруг Федор Иванович подскочил к девушке, обнял ее, и поцеловал. При этом на лице Вани появилась такая улыбка, как будто он собрался разразиться неистовым хохотом. Он не засмеялся однакож…
- Помещик… помещик!.. - вот все, что мог проговорить Ваня.
Он свесил руки, поболтал ими с таким видом, как будто сам не знал, что делал, потом опустил голову, потом повернулся и пошел к хутору еще скорее, чем шел оттуда. Голоса двух баб, на которых не обратил он прежде внимания, остановили его на минуту.
- Кажинный день так-то, касатка, - говорила одна из них, - она в поле и он в поле… Стало быть полюбилась! Сказывают, вишь, сколько-то денег дал…
- Куда ему деньги-то девать? - миллионщик! Знаю, касатка, всю озолотит, и то останется, - возразила другая баба.
Иван не дослушал дальше и продолжал отхватывать к хутору еще скорее прежнего. Войдя к мужику, у которого остался инструмент, Ваня спросил только: "где сеновал?" и, получив ответ, тотчас же туда отправился. Часов пять или шесть спустя после этого (время уже приближалось к вечеру), мужик, принявший к себе столяра, видя, что тот не возвращается, пошел проведать его на сеновал. Ваня крепко спал на сене.
Лицо его несколько как будто припухло, веки были красны, но улыбка попрежнему рассекала лицо его почти на две равные части.
- Экой, право, чудной какой!.. право, чудной! - произнес мужик, ухмыляясь,
- и спит, кажется, крепко спит, а все смеется!..