- Ну, Федор Иваныч, теперь вот какая штука! - вымолвил Егор, двигая бровями и подмигивая, - что вы скажете, коли да эта Маша будет здесь завтра же вечером, а может, и утром - а?
- Ах ты, каналья! - крикнул Карякин, думая, что Егор над ним потешается.
- Нет, вы позвольте, Федор Иваныч… позвольте: настоящее говорю… завтра будет! Такую уж механику подсмолил, Федор Иваныч! - примолвил он с комическим унижением. - Федор Иваныч, прикажите дать опохмелиться…
- Ничего не дам! - сказал Карякин, который был щедр в тех только случаях, когда хмель шумела в голове его; к тому же он думал, что горбун хвастает, врет по своему обыкновению. Высказав ему свое мнение, Федор Иваныч объявил, что водки давать не за что.
Егор клялся между тем, что сдержит свое обещание; он позволял бить себя три месяца сряду, просил выгнать из усадьбы, если завтра Маша не придет к Карякину. Он просил только предоставить ему это дело и не расспрашивать о средствах.
- Ну, хорошо! - сказал Карякин, - будет по-твоему, каждый день по графину водки и десять целковых награжденья.
- Ладно! по рукам! - крикнул Егор, протягивая руку, которую Карякин оттолкнул.
Он повторил свое обещание; но так как Егор снова пристал с водкой, Карякин шлепнул его по лбу ладонью, надел картуз, вышел, посвистывая, на крыльцо, сел на дрожки и, хлопая арапником, полетел к Анисье Петровне на хутор.
- Погоди ж ты, поганый купчишка! дай срок… мы с тобою за все сквитаемся!
- проговорил горбун, прищуриваясь на облако пыли, которое оставляли за собою карякинские дрожки.